Новости Запорожья и в Украине

17 Август 2016

Комментарии

0
 Август 17, 2016
 0

Окончание. Начало здесь.

Один тип возникает там, где политический национализм потерпел поражение, в значительной степени из-за предыдущие вмешательства великих держав и колониализм. В таких кранах, офицеры (часто младше) могут стать самопровозглашенными военными диктаторами, присваивая часть вооруженных сил государства, чтобы контролировать часть территории национального государства. Это то, что случилось с Конго в течении «Африканской мировой войны» 1998-2003 годов. Эта ситуация отличается от тех, в которых армии осуществляют перевороты, чтобы захватить власть в государстве, и имеют интерес и способность к сохранению полной власти и территориальной целостности политии. Режим военно-феодального правления, как и феодализм полтысячелетия назад, самостоятельно становится вечным за счет того, что блокирует возрождение государств. Однако, в отличие от феодализма, он не основывается на древних и длительных связях сообщества или этничности. Мир крестьянских общин, образовывали основу для феодального владения или вождество, быстро исчезает даже в периферийных странах (Гобсбаум 2001: 263-291), по мере того как городские трущобы вытесняют село с позиции основного места жительства мировой бедноты (Davis 2006). Военные формирования и повстанческие группировки намного более автономными, чем феодалы или вожди, и могут существовать и процветать без связей с жизнестойкими сообществами или экономическими элитами, как показывают противоположные примеры Конго и Сомали.

Второй способ, благодаря которому военные элиты получают власть, это образование альянса с экономической элитой. Насколько националистической будет эта комбинация — зависит от характера экономической элиты. Если экономическая элита зависит от иностранных капиталистов, то военные тоже становятся орудием иностранного государства. Это классический случай банановой республики латиноамериканских стран, зависимых от США.

Третья, наиболее редкая модель, возникает, когда военные становятся ведущей элитой действительно националистического проекта, стимулирующие экономическое развитие путем установления военного контроля над предприятиями. Это структурной инверсией модели, существовавшей в бывшем советском блоке, где партийная элита руководила и фирмами, и военными. Военные получают рычаги влияния на государственные и экономические элиты, когда их страна вынуждена перейти к автаркии в результате длительного иностранного бойкота. Таким образом военные окрепли свои позиции за счет партии, когда Северная Корея и, в меньшей степени, Куба после 1989 года оказались в изоляции после потери связи с советским блоком, который исчез с исторической сцены. Иракские военные при Саддаме Хусейне, и теперь Корпус стражей исламской революции, получили рычаги влияния именно в условиях бойкота со стороны США. Эти две страны усиливают собственную автономию благодаря доходам от продажи нефти, как это делают другие военные режимы на Ближнем Востоке.

Упадок гегемонии США также влияет на структурный ландшафт, в котором приходится действовать экономическим элитам. Развитие структуры отношений между государствами, а следовательно степени свободы, которой обладают государственные и экономические элиты в осуществлении националистических программ, прошедших с 1970-х годов из-за две стадии. Во-первых, ослабление СССР и его союзников, которые сами становились все более зависимыми от кредитов, которые предоставлял блок во главе с США, позволило Соединенным Штатам сократить свои характерные для периода холодной войны уступки стратегиям национального развития, затем начали ограничиваться рамками региональных блоков прежде всего Европейского Союза. ЕС и Китай, используя различные механизмы, стимулировали формирование национальных капиталистических классов у своих соседей. ЕС и китайские капиталисты создавали собственные фирмы, которые занимались деятельностью в сфере торговли и трансграничных инвестиций в рамках своего блока. За пределами этих регионов пространство для экономического национализма, а также возможности государств по улучшению своих позиций в мировой экономике уменьшились после 1960-х годов. Соединенные Штаты и международные организации (Всемирный банк, МВФ и ВТО) смогли навязать дисциплину, которая заставила государства двигаться в обратном от развития направлении и ослабляла их национальные экономические элиты.

С 1980-х годов рост ЕС и Китая и все больший объем капиталов под контролем нефтяных государств ослабили контроль США над мировыми финансами, открывая новые возможности для экономического национализма. Способны государственные и союзные с ними экономические элиты воспользоваться, как они это делали до сих пор, преимуществами открытых экономическим национализмом возможностей, зависит в большей степени от единства и сплоченности национального капиталистического класса и его связей с государственной элитой, как в Индии или Бразилии, чем от народного сопротивления внешним требованиям осуществить структурную адаптацию, как в других странах Латинской Америки.

Сплоченность капиталистов США ослабла за последние десятилетия в результате сопутствующей вреда, причиненного их успехом в ослаблении государства и профсоюзов, «двух ключевых сил, которые дисциплинируют бизнес-сообщества» (Mizruchi 2004: 607). Уменьшение государственного регулирования также привело к разрушающего контроля банкиров над фирмами, позволяя слияния местных и региональных банков и промышленных предприятий, действующих как политические, а также финансовые противовеса национальным банкам и фирмам. Топ-менеджеры фирм теперь могли сталкивать лбами национальные и региональные банки, а также пенсионные и хедж-фонды, и получать финансирование без необходимости уступать ни одной долей контроля над деятельностью своих фирм или своего вознаграждения.

«В результате [упадка коммерческих банков] сложилась парадоксальная ситуация, при которой бизнесу, кажется, не хватает объединительного института, который был бы источником долгосрочной перспективы — и одновременно должен практически безоговорочную власть. Эта не подконтрольная власти, в сочетании с отсутствием сил, внутренних (банки) или внешних (профсоюзы или государство), которые могли бы дисциплинировать, возможно, способствует эксцессам конца 1990-х и начале 2000-х годов» (Mizruchi 2004: 607-08).

И это может затем быть источником еще больших эксцессов.

Расшатывание внутренней сплоченности элиты в Соединенных Штатах означает, что американское государство и американские фирмы больше не могут использовать американский капитал, чтобы дисциплинировать мировые рынки. Американский капитал вместо этого стал ресурсом, свободно перетекает, смешиваясь с доходами от продажи нефти ближневосточных стран и утечкой капитала со всего мира. Он доступен для любого капиталистического блока с единственным инвестиционным планом. Такие капиталисты находятся сейчас в основном в полития, где государственные и экономические элиты, а в некоторых случаях и военные элиты, сплачиваются для осуществления националистических проектов. Китай отличается тем, что государство контролирует и инвестирует излишки торговых прибылей для содействия целостной стратегии развития — или в компании и инфраструктуру внутри страны и за рубежом, или в финансовые инструменты США, чтобы проводить контроль над обменными курсами валют. Относительная редкость националистических экономических проектов в начале двадцать первого века означает, что большую часть капитала невозможно прибыльно инвестировать в реальный сектор экономики, зато она направляется в спекулятивные пузыри, многие из которых лопнули 2008 года.

Открытая зависимость капиталистов от государственных субсидий и защиты в ходе кризиса 2008 года показывает, что экономическое восстановление и дальнейшее развитие, даже в самых богатых странах ядра, будет зависеть от способности государственных элит внедрять последовательные националистические стратегии. Современная политическая карта мира ставит Китай на вершину такой способности государства планировать, координировать и привлекать капиталистов к реализации стратегии развития. В Европе эта способность все чаще концентрируется в ЕС, и ее будущее зависит от того, сможет ли ЕС заменить собой или координировать такие разные и вообще все меньше возможности государств, его составляющих.

В других частях мира разнообразна динамика взаимодействий между элитами порождала противоречивую и неустойчивую дееспособность государственных институтов в Индии, России и большой части Латинской Америки, включая Бразилией, а также во многих странах Восточной Азии, лидирующих по этому показателю. В большей части остального мира государства являются слабыми, а элиты такими разделенными и зависимыми от иностранных союзников, националистические стратегии будет практически невозможно сформулировать или реализовать.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

(Spamcheck Enabled)