Новости Запорожья и в Украине

Интервью с Олегом ТистоломВысокий, худощавый, в неброском свитере и очках в тонкой оправе, Олег Тистол больше похож на врача или учителя начала прошлого века, чем на художника, и к тому же известного и дорогого. В ресторане, который он выбрал для обеда, этот образ только усиливается. Мы встречаемся в Веранде на Днепре — плавучем заведении, пришвартованном к набережной недалеко от моста Патона в Киеве. Художник выбирает столик на закрытой террасе, стилизованной под дачу начала XX века.

«В Веранде сейчас очень красиво,- обещал он, когда мы по телефону договаривались о встрече,- побеседуем с особым удовольствием».

С палубы-веранды и правда открывается замечательный вид на Днепр и его острова.

Тистол послушно терпит фотосессию: «Я же знал, на что шел».

Мы заказываем палтус под прованским соусом, крем-суп из тыквы и салаты — греческий и цезарь. В три часа дня в Веранде тихо, а негромкая музыка располагает к разговору, в первую очередь — о живописи.

На прошлогодних торгах Philips полотно Тистола Раскраска ушло за $54 тыс.- это не самая высокая планка из взятых украинскими художниками на аукционах, но вполне достойная цена. Тистол известен собирателям живописи за рубежом: еще с 1980-х его картины, в которых всегда прослеживались национальные мотивы, расходятся по частным и национальным коллекциям Швейцарии, Великобритании, Норвегии и США.

«Я занимался  национальным искусством в те времена, когда это было абсолютно немодно»,- говорит художник.

Вообще, фамилия Тистол давно считается чем-то вроде бренда в отечественной живописи, а его картина Роксолана — началом национального тренда в новом украинском искусстве. Хотя сам художник видит в истории о Роксолане только общемировую драму, героиня которой, попав из одного мира в другой, смогла повлиять на него. «Я занимаюсь искусством в нормальном, европейском смысле слова — проблемами эстетики и этики»,- подчеркивает художник.

Собственное стремление работать с национальными темами Тистол конъюнктурой не считает, он вообще конъюнктуру не приемлет:

«Волею судьбы я интегрирован в мировой культурный процесс года с 1989-го. Поэтому не обольщаюсь, что могу сейчас спекульнуть на своей украинской принадлежности и сразу стать самым модным художником в мире. Фигня это все».

В беседе Тистол немногословен, говорит негромко, скуп в движениях, когда задумывается, характерным жестом указательного пальца раз за разом очерчивает круг вокруг рта.

Он рассказывает о своем детстве. Говорит, что буквально с рождения фанатично рисовал. Его мать, начальница Николаевского областного управления культуры, пыталась переориентировать сына на архитектуру, прекрасно понимая, что такое быть художником в СССР.

«Но все без толку. Бескомпромиссность у нас — фамильная черта».

Тистол уточняет, что провел детство в печально известном сегодня поселке Врадиевка Николаевской области. Более того, находится в дальнем родстве с потерпевшей от врадиевского инцидента — Ириной Крашковой.

Художник говорит о Врадиевском бунте — предвестнике национального Майдана — как вполне закономерном.

— Это типичное поведение южных украинцев — дать сдачи, если своего обидели. Я не представляю, как жители Донбасса спокойно идут на маршрутку, когда рядом трупы лежат. Южанин так не может. Это гордые, свободные люди — мягкие в быту, но очень жесткие, если их унижают или пытаются отобрать их угол.

В этом Николаев, по его мнению, сильно отличается и от Киева, куда Тистол переехал школьником. Он увидел столицу в 70-х, спокойной и буржуазной:

«Тут слушали АВВА и ходили в джинсах с наглаженными стрелками. А в Николаеве в это время дрались, пили портвейн под Led Zeppelin и гоняли на мотоциклах».

В Киеве на 16-летнего Тистола завели дело в КГБ за квартирную выставку. Художник объясняет, что тогда сам факт выставки искусства за пределами соцреализма считался правонарушением.

Я спрашиваю его еще об одном хулиганском поступке:

— Говорят, вы расписали в жанре поп-арт военную часть, где проходили службу?

— Да, это было круто. К приезду маршала нужно было оформить воинскую часть, и для этого привлекли художников. Мы с Винни Реуновым [известный украинский художник] выполнили это задание с большим позитивным ехидством. Например, при въезде в часть мы поставили огромную металлическую птицу, раскрашенную в сине-желтые цвета. Мы были в авиации, а синий и желтый считались еще и цветами нашего рода войск. А поверху была надпись: Война есть война и подпись — В. И. Ленин. На самом деле A la guerre сот a la guerre — это французская поговорка, но военные нам, образованным, поверили. Технически это было сделано очень круто, так что нам за это выдали по грамоте и отпустили в отпуск.

Тистол долго и с удовольствием сравнивает культурные особенности украинцев и россиян. Он вспоминает, как еще в армии заметил, что «русскому человеку очень неудобно в свободе и неопределенности, особенно когда нужно принимать ответственные решения». Именно поэтому, считает Тистол, большая часть россиян искренне радуется, когда получает приказ. И выполняет его.

Украинцев же, по мнению художника, объединяет чувство собственного достоинства, которое диктует стремление к свободе, уважение к себе и окружающим.

— Мы чем-то похожи на британцев, которые очень уважают себя и поэтому активно демонстрируют уважение к окружающим. Цивилизация не уважает только одну породу людей — рабов. С рабами нельзя договариваться, они не способны к договору. Вот ватники для меня — это рабы.

Для определения пророссийски настроенных граждан художник использует популярное словцо. Как и многие его коллеги, он не приемлет консервативную лексику и точен в формулировании собственных взглядов.

Тистол переходит на проблемы России, главная из которых, по его мнению, выглядит так;: культура не справилась с задачей разрушения советских смыслов.

«Крепостные во главе с гэбистами встали на защиту своего права на крепостные устои»,- не щадит Тистол путинскую Россию.

По его мнению, такая конструкция не может быть устойчивой.

— Русский недоцарь Путин затеял войну немецкого типа. Но для такой войны нужно невероятно мотивированное общество. Нужно, чтобы твое население жило все лучше и лучше, как было с немцами при Гитлере. Да и то — у Гитлера не получилось, так что у Путина тем более не получится.

Сделав паузу на еду, мы возвращаемся к искусству. Тистол признается, что последние годы разочаровывался в украинском арте — слишком гламурном и товарном. Но война и Майдан, по его мнению, ситуацию подправили. Тистол с воодушевлением начинает говорить о коллегах:

— Вот Юрий Пикуль, молодой художник, пишет водителей маршруток. Это социальный проект? Да, если хотите, потому что он пишет их из-за искреннего интереса к человеку. А его пейзажи вообще только в Лондоне выставлять, потому что здесь этой их обманчивой простоты просто не поймут. Или вот Ваня Свитлычный из Харькова занимается звуковой скульптурой. Кому это здесь интересно? Молодое украинское искусство становится глобальным, и меня это очень радует.

Мы просим принести чай, а Тистол от коллег-художников переходит на соотечественников в целом, рассуждая, как сильно в последнее время они изменились.

— В стране уже долгое время не было мужчин, настоящих таких. А тут Майдан, и какие мальчики появились! Мужественные, настоящие. Мы наконец-то прервали матриархальный застой. Все стало на свои места. Так что я спокоен: эти мальчики найдут своих девочек, вместе они родят нормальных детей. Конечно, останутся и жлобы, но они тоже скоро изменятся.

В отличие от ватников, к жлобам Тистол снисходителен. Он объясняет, что если ватник — это синоним раба, то жлоб — это просто необразованный европеец, человек, недополучивший культурных навыков и воспитания. Если ему объяснить, «как нужно кушать, куда плевать семечки и где нельзя курить», он превратится в нормального человека, убежден Тистол.

— Вы думаете, мало жлобов во Франции? Я же помню, какие клиенты в спортивных костюмах ко мне приходили в 90-е. А уже в 2000-х они стали настоящими экспертами искусства.

Попивая чай, мы говорим о рынке искусства в Украине.  Я прошу Тистола охарактеризовать его. Художник задумывается, делая большой глоток чая:

— Знаете, у меня сейчас картины покупают раз в десять реже и раза в три дешевле, чем до весны этого года. Но степень моего человеческого счастья при этом зашкаливает. Я помню, как в 90-е искусство никому не было нужно. Тогда из богатого человека я превратился в бедняка. А сейчас, 20 лет спустя, во время реальной войны людям все равно нужны картины, и не с целью инвестирования, а чтобы хорошую картину на стену повесить. В Арсенале каждый месяц новые выставки и экспозиции. А если это так, то, черт возьми, это уже европейская страна и крепкий арт-рынок. А те, кто еще говорит о каком-то дополнительном инвестировании, скорее всего, лицемерят.

Мы беседуем без малого три часа. Тистол спохватывается, что не выкурил ни одной сигареты. Мы выходим на летнюю площадку Веранды, которая постепенно заполняется сумраком и вечерними посетителями. Художник закуривает, вызывает такси, а затем я задаю последний вопрос — как складываются его отношения со зрителями его картин.

— Искусство — это еще и поиск своих. Ты выкидываешь в мир что-то свое и смотришь, как чужие злятся. Но вот нашелся свой, и с ним можно говорить — о музыке, о любви.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

(Spamcheck Enabled)