Игорь Калинец: «Я слишком уверовал в Порошенко, агитировал за него. Жаль, что Господь мало вложил в его сердце украинской мечты».

Своими стихами лауреат Национальной премии имени Тараса Шевченко Игорь Калинец, которого советский режим в начале 1970-х осудил на шесть лет заключения строгого режима и три года ссылки, заслужил глубокое признание украинцев.

«В канун 77» — так назвал свой творческий вечер во Львовской филармонии поэт-шестидесятник Игорь Калинец.

Почему такое название? Да очень просто: поэт вскоре празднует свои семьдесят семь…

Разговариваем с Игорем Мироновичем, который, несмотря на почтенный возраст, продолжает работать заместителем директора Международного института образования, культуры и связей с диаспорой Национального университета «Львовская политехника» (директор — доцент Ирина Ключковская).

И имеет на все свой взгляд.

— Игорь, три года назад вы сказали мне в интервью: «Не успеваю за жизнь сделать то, что хотел бы. Даже не успеваю украинскую классику дочитать. А надо бы». Так как — Удалось ли вам ее дочитать?

— Где. Не успеваю. Разве иногда, выборочно.

— Олег Синютка (председатель Львовской ОГА) назвал вас непревзойденным мастером слова. А вы считаете себя «второстепенным поэтом». Почему?

— Олег Синютка — умный и порядочный человек. Не сомневаюсь, что он что-то моего и прочитал. Но он не литератор… Его слова воспринимаю как не совсем заслуженный измерение моей поэзии.

— А все-таки: почему — «второстепенный поэт»?

— Я немного разбираюсь в поэзии: могу сравнить свою с хорошими образцами украинцев и мировой. Отсюда мои сомнения. Когда Иван Светличный, когда заходил в советском концлагере разговор о шестидесятниках, отводил мне место в первой десятке, меня же устраивала вторая.

— В вашей первой сборке звучит вера в независимость Украины:

«З Галича вітер цілющий,

З Галича вітер державний.»

— Вы были тогда, в шестидесятые, убеждены, что у украинцев будет свое независимое государство, и об этом свидетельствует тот государственный ветер из Галича.

— Это так и не так. Мы начитались Донцова (конечно, нелегально) и поэтов — вестниковцев, да и из дома вынес идею, поэтому проблема государственности была такая понятная и желанная, что сомнений в ее торжестве не было. Но реальность перечеркивала любой шанс на ее осуществление. Шестидесятники и немало литераторов соцреализма пытались хоть как-то остановить нашествие русификации, отыскивали законность существования украинства в советской конституции. Бесспорно, в самиздате были материалы и о независимости. Однако нам говорилось, чтобы как-то выстоять и сохранить хотя бы мечту.

В цитированном стихотворении, что был на удивление увертюрой к сборнику (не было ни одного обязательного «паровоза», выход которого обязан редактору «Молодежь» Петру Засенко), речь шла о Галицко-Волынском государстве, но этим мне не удалось обмануть партийное и кагебистское начальство во Львове: книжечка была запрещена, изымалась из библиотек и при обысках. Присоединилось еще слово «бандеровцы» («бандеровцы Днестровских ладей») и другие реалии этого и других стихов. Они умели читать и буквально, и подстрочно: мои объяснения выглядели достаточно наивно. Недовольна была власть и поэзией «Антоныч» — мол, это буржуазно-националистический поэт, которого наградил сам Шептицкий, враг украинского народа. Такой награды не было, разве что была премия от Украинского Католического Союза в 1936 г. за сборник «Книга Льва». Молодой редактор Петр Засенко сумел каким-то чудом втиснуть книжечку в коллективную кассету, и сборник как-то затерялся для цензуры в обществе поэтов, взявших на себя идеологический «паровозный» груз. Но тогда же «выпал» из кассеты сборник В. Голобородько, и мне досталась готовая обложка с нарисованным яблоком.

Позже, в заключении, мы не обходились без мечты. Мы были свободны в разговорах. Государственность ни была уже Фата-Моргана: в мире шла борьба не только за права человека, но и — народов. Советские диссиденты расшатывали устои империи зла, политзаключенные здесь были первыми. Мировое общественное мнение побеждало. Наша национальная идея (Украинское соборное независимое государство) уже была за недостижимым горизонтом — мы в нее верили как в нечто реальное, хотя не слишком близкое.

— Легко ли было вам в лагере находить общий язык с представителями других республик, народов?

— В основном да. Здесь была собрана демократическая или даже националистическая часть советского общества. Армяне, прибалты, евреи… Больше всего украинцев. Находили общий язык не только в быту, но и в нашем противостоянии с администрацией, в движении сопротивления с государством. Общались с русскими демократами, не удавались только связи с неомарксистами или монархистами.

— Когда из общества полностью выйдет советскость?

— Наверное, не скоро. Есть дети и внуки ревностных совков, и им освободиться от семейной опеки не так легко. Есть и прокоммунистическая часть общества — еще с пионерами и комсомольцами. И это не украинские левые, а таки пророссийские. Избежать российской пропаганды почти невозможно: а там все намешано — и коммунизм, и монархизм, а прежде всего — культ советизации, что через СМИ непрерывно вторгается в Украину.

Тяжелая проблема с русским и русскоязычной частью нашего общества. Отнюдь не всех обвинишь в украинофобстве. Есть искренние украинские патриоты среди них, даже героические фигуры в АТО. Но все ли они осознают, что своим языком, культурой несут погибель украинской нации? Идеолог из окружения президента вещает и «предвещает»: «Миллионы украинских граждан исторически тяготеют к русской культуре… просто являются носителями русской культурной традиции. Наша задача — сделать так, чтобы они не чувствовали себя чужими» (цитата принадлежит главе президентской администрации Борису Ложкину). Это так деликатно сказано о дальнейших имперских объятиях, которые не принесут нам освобождение от московского ига. В конце концов, не все вроде нормальные украинцы свободные от многих предрассудков «коммунистического» прошлого. Посмотрите, как трудно идет переименование улиц, населенных пунктов. И социальная политика властей не способствует искоренению бытовых сравнений с прошлым. Еще долго придется ждать нам с выдавливанием совка, к тому же пророссийского.

— Десятилетие или пятидесятилетие?

— Бог его знает. Это было бы долго. Изменения в России, которая поставляет это мракобесие, ускорили бы процесс искоренения.

— Говорят, должна измениться общественная система. Как ее изменить?

— Не знаю. Должна быть изменена, если хотим выжить. Мы (или — нам?) Построили олигархическую Украину. И от этого, собственно, зависит наша жизнь: экономическая, культурная, политическая… К тому же олигархи не с украинским мировоззрением и душой. В лучшем случае, эксплуатируют — не делясь, а в худшем — привносят в наши кровные чужой язык, культуру, порядки, мораль. Очевидно, они не поверят, что мог быть в свое время Андрей Шептицкий. Даже «родные» властные магнаты.

— У вас есть к президенту какие-то конкретные предложения?

— Он, как никто, в политическом плане есть стержнем независимости. Но во многих случаях не является гарантом национальной жизни, моральным авторитетом: подозрительное его президентское окружение и его кадры, преступное безразличие к состоянию украинского языка. В конце концов, хочет быть олигархом вопреки своим предвыборным обещаниям.У меня все это болит, я слишком уверовал в него, агитировал за него. И дальше, правда, не вижу лучшей кандидатуры. Как жаль, что господь мало вложил в его сердце украинской мечты.

— Было бы хорошо, если бы наконец появились у нас идеологические партии.

— Даже — очень хорошо. Я, как националист, хочу, чтобы была моя партия, чтобы я не разочаровывался так часто, как последнее — в «Свободе». Я теперь принадлежу к общественному совету «Святой Юр» и убеждаюсь, что есть люди жаждущие идейной единодушия. Поэтому я хотел бы видеть правохристианские партию, или, наконец, демократически христианскую. Меня устроила бы и консервативная партия, потому что не принимаю либеральных веяний. Наверное, не избежать в Украине и левых, но украинских партий. Почему наше общество не готово порождать такие партии. Оно порождает организации для отдельных вождей, а эти партейки не укоренившиеся в национальной потребности, в организме народа, еще и идеологически расхлябанные, смутные, если не враждебные. Они отнюдь не могут быть выразителями украинской мечты.

— Чем сейчас занимаетесь?

— Выдал восемь томов (в 12 книгах) произведений покойной жены Ирины. Не найдены ее письма с лагеря ко мне. Это более полусотни писем, есть еще работа о скифах, есть поэзия с университетских времен. Может, будет еще один том. Самое интересное с письмами. Ведь еще перед смертью Ирины я видел у нас дома. Поиски безрезультатны. И мистика мне не помогла.

— Какой тираж произведений Ирины Калинец?

— Полторы тысячи каждый том. Радостно даю в библиотеки, раздариваю, частно продаются в «Украинском магазине» во Львове. Только в той лавке, где есть и мои книги.

— Как привить молодому поколению глубокие знания украинской истории? Что бы предложили Министерству образования и науки?

— МОН сократило уроки по украинскому языку и литературе. А ведь это один из источников, где ребенок может обогатиться родным, в частности по истории Украины. Надо включать произведения на историческую тематику в внеклассное чтение. Библиотеки (и книжные магазины) должны пополняться соответствующими изданиями. Я начинал свое познание истории с «Захара Беркута», из повестей А. Чайковского, Ю. Опильского, А. Кащенко… И все это была в 50-е нелегальная лектура. Слава богу, не все книги люди сожгли и решались давать нам, детям. Школьник должен быть завален такими книгами, а теперь нужно еще больше изданий. Жаль, что не хватает фильмов на историческую тематику в школе, на каналах телевидения, в кинотеатрах. Надо устраивать экскурсии школьников к конкретным историческим местам. Должны существовать и кружки по истории.

— Иван Гель пишет, что свои «Грани культуры» он бы в жизни не написал, если бы не был в камере-одиночке, где писалось «легко и быстро». А вам?

— Но он еще рассказывал, каких невероятных трудностей испытал, чтобы сохранить и передать на волю эту книгу. А когда она досталась за границу, вышла под псевдонимом Максим Говерла, то десяток лет там не знали, кто автор. Кстати, я сказал одной даме из Чикаго, где труд был отмечен премией имени Ивана Франко, кто такой Говерла. Это было в 90-х — и Гель получил эту премию. А теперь о себе. Мне также в одиночке — в львовской тюрьме «на Лонцкого» — после приговора в ноябре 1972 писалось на одном дыхании. Правда, я писал «легальную» прозу. Это продолжалось два месяца. Тогда повезли на Урал. Повести так и не закончил.

— А я хотел вас спросить, почему только «два месяца», теперь понятно.

— В лагере (точнее, в концлагере) писал только стихи. Для того находил время. Было странное возвышение, писалось легко в нелегких условиях. Мы имели активную общественную жизнь. Требовали, прежде всего, статуса политического заключенного. Была жизнь в сопротивлении, с угрозами, наказаниями. А мы хотели, чтобы о нас знали в мире. Передавали нелегально, а это невероятно трудно, на это уходило немало времени, переживаний, нервов.

— «Живем в мутное время лжи», — констатирует Оксана Пахлевская. Согласны?

— И согласен, и нет. Всегда были времена, каких бы касалась метафора госпожа Пахлевского. Но в наше время правду легко узнать: для этого есть десятки дорог познания. Другое дело, как побороть ложь, которая имеет мощные средства существования. Правда может освободить человека, но как достичь возможности освободить группу, народ, государство, мир. Правда должна быть мощной — она должна опираться на авторитеты, церковь, партии… На государство. В определенные времена — на армию. Понемногу из всего этого имеем. Нам бы опереться и на нашу украинскую мечту: «Когда дождемся Вашингтона со святым и праведным законом?». Разве не были в нашей истории мудрые и революционные мужи — прообразы шевченковского идеала? Некоторые из них даже были прозванные украинским Моисеем… Шевченко дал нам национальную мечту.

— Поддерживаете мнению Светланы Алексиевич, которая говорит: «Я рада и горда, что во мне течет украинская кровь, потому что Украина рванула совсем в другой мир»? Вы горды?

— Я всегда был горд (был бы горд и за хозяйку слов Алексиевич, если бы писала на белорусском). Потому как находил примеры в нашей истории жертвенности в борьбе за государственность и сопротивление никогда не прекращалось. Так часто подчеркиваю, что принадлежу к гордой нации, которая, как это ни прискорбно, не всегда могла сдвинуть свою государственность. Вспоминаю рассказ малоизвестной писательницы с 30-х годов Софии Будко «Украинское небо полнится». Там говорится о том, как Шевченко было грустно в украинском небе, и однажды услышал юношеский шум. Это были юные крутянцы. Жаль Шевченко стало, что так рано оборвалась жизнь ребят, но он преисполнился радостью, что Украина еще не умерла. И, наверное, с болью, но в то же время с гордостью встречал Сечевых Стрельцов, воинов УНР и ЗУНР, Закарпатских сечевиков, оуновцев, героев УПА… Этого уже в рассказе нет, а в героическом эпосе Украины добавляются новые имена: и жертвенных шестидесятников, и Небесной сотни, и бойцов российско-украинской войны: «Украинское небо полнится» и поныне. Наша нация творила идеал националиста, которого создавал в мечтах Шевченко, ожидая упоминавшегося нашего Вашингтона.