Новости Запорожья и в Украине

ГОСУДАРСТВО И НАЦИЯ: интервью с Нилом Дэвидсоном, Ч.3

11 Август 2016

Комментарии

0
 Август 11, 2016
 0

Б.Б .: Социологическая традиция, вдохновляется Дюркгейма и Вебером, отмечает общественной необходимости создания сплоченности, чтобы противостоять дезинтегративним последствия индустриализации. Каким образом марксистский фокус на господстве капиталистического способа производства позволяет глубже проникновение в развитие национального сознания?

Н.Д .: В этом случае ключевой фигурой является не Дюркгейм или Вебер, а уже упомянутый Геллнер. Национализм в него, собственно, выступает как заместитель роли религии в том, что веберианци называют традиционными или аграрными обществами. Как следствие, они отбрасывают идею, что нации являются перманентными аспектами доиндустриального человечества, только чтобы снова ввести ее после начала этого процесса. Марксистский упор на господстве капиталистического способа производства частично базируется на том историческом факте, что население некоторых территорий мало развитую национальное сознание и полностью сформирован национализм в начале индустриализации, прежде всего в Англии, но также в США, Франции и, в меньшей степени, — в Нидерландах . Утверждать, что нации появились лишь на определенной стадии в конце XVIII века было бы так же абсурдно, как утверждать, что капитализм появился только в это время. На самом деле национальном сознании понадобилось столько же веков, чтобы стать господствующей формой сознания, как капитализма — чтобы стать господствующим способом производства, и первое стало следствием другого.

В этих доиндустриальных капиталистических государствах национализм был продуктом четырех основных элементов. Первым элементом было формирование внешне разграниченных и внутренне связанных областей экономической активности. В этом контексте важность капиталистического развития заключалась не столько в сфере производства, как в сфере обращения, поскольку именно благодаря образованию торговых сетей торговый капитал начал соединять рассеяны сельские сообщества между собой и с городскими центрами, формируя емкий внутренний рынок. С этим элементом напрямую связан второй — принятие общего языка сообществами, соединенными друг с другом на экономическом уровне. Потребность в общении ради рыночного обмена начала ломать самобытность локальных диалектов, образуя язык, общую или хотя бы понятную для всех. Таким образом, речь начала задавать границы указанных выше экономических сетей, границы, необязательно совпадали с границами средневековых королевств. Конечно, такая экономическая и языковая унификация была гораздо проще в маленьком централизованном королевстве как Англия, чем на территории вроде Германской империи. Формированию стандартных языковых норм неизмеримо помогло изобретение книгопечатания и возможности, которые оно давало для кодификации языка в произведениях массового распространения. Растущая стандартизация языка производила обратное влияние на свой первоначальный экономический утечка, и торговцы, чьи торговые сети сначала определяли территориальное распространение понимание языка, сами начали сильнее связывать себя с этой территорией ради исключения конкурентов, разговаривали на других языках.

Третьим элементом был характер абсолютизма, формы, ее приобрела феодальное государство во время экономического перехода от феодализма к капитализму. Локальные юрисдикции, характеризующие классическую эпоху военного феодализма, стали уступать дорогу большей концентрации государственной власти, в значительной степени из-за введения постоянных армий и отчасти для того, что давало возможность платить им — регулярного централизованного налогообложения. И смерть, и налоги предусматривали бюрократии, требовавших языка, понятного на всей территории государства, чтобы вести свои дела, таким образом усиливая второй, «языковой» элемент, к которому я обращался выше. Они также имели два непредсказуемые последствия. С одной стороны, введение регулярного налогообложения и принятия меркантилистской политики усилили экономическое единство, что начала спонтанно появляться благодаря деятельности торговых капиталистов. С другой стороны, военная конкуренция, которая характеризовала новую систему, требовала мобилизации активной поддержке буржуазной меньшинства как источники финансовой поддержки и административной экспертизы. Несмотря на эти инновации, тем не менее, важно не искажать роль абсолютизма в рождении национальной государственности — он-то был ее пупоризка, а не матерью. Пришествие национальной государственности совпало не из образованием абсолютистских государств, а с их свержением.

Четвертый и последний элемент — это Реформация, превратила религию в нечто большее, чем идеологическое благочестивое усиление правящей династии. Там, где протестантизм становился господствующей религией определенной территории после 1517, он способствовал формированию национального сознания, позволяя сообществам верующих определять себя вопреки позатериториальним институтам Римской Католической церкви или Священной Римской империи. Отчасти это было благодаря наличию Библии на родном языке, в свою очередь зависело от наличия предыдущих языковых рамок, в которых можно было бы проводить рыночные операции и государственное управление. Коротко говоря, протестантизм выступал стимулом национального сознания лишь в той мере, в какой это позволял развитие капитализма, оказывал рамки, благодаря которым это становилось возможным. Естественно, что этот процесс продвигался быстрее в Англии, но даже там мы можем говорить, что не раньше смерти Елизаветы в 1603 году произошло отделение протестантизма от солидарности с монархическим правлением.

Впрочем, за пределами ряда стран капитализм и индустриализация пришли одновременно, поэтому какой-то степени Геллнер прав говоря, что массовый национализм был продуктом индустриализации, но его понимание было слишком сфокусированным на функциональной роли национализма для индустриальных обществ. По крайней мере не меньше внимания должно уделяться тому, как индустриализация и связанный с ней процесс урбанизации вместе породили в сознании изменения, сделали национализм возможным (для покоренных классов), а не потому, как в сложных обществах они сделали национализм необходимым (для господствующего класса ). Слишком легко игнорируется, насколько беспрецедентным был (и остается) этот опыт для людей, с ним столкнулись.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

(Spamcheck Enabled)