Новости Запорожья и в Украине

ГОСУДАРСТВО И НАЦИЯ: интервью с Нилом Дэвидсоном, Ч.2

11 Август 2016

Комментарии

0
 Август 11, 2016
 0

Б.Б .: Вы утверждаете, что классические марксисты разработали крайне мало систематического видение понятия нации, и главные мысли (в основном их сформулировали австромарксисты) преимущественно выражают немарксистские подходы. Чем они пренебрегали, и что могло бы составить основы марксистского подхода к теории нации?

Н.Д .: Если оставить в стороне австромарксистов, большинство классических марксистских обсуждений национализма вслед за Марксом и Энгельсом фокусировались на стратегическом вопросе: национальные движения следует поддерживать — если вообще стоит это делать, — а каким надо противостоять. Интересно, что фигуры, связанные с двумя нациями, которые больше всего интересовали Маркса и Энгельса, — Роза Люксембург (Польша) и Джеймс Конноли (Ирландия), — стали на диаметрально противоположные позиции (Конноли, конечно, был шотландцем, но происходил из ирландских католиков). Мне в чем импонирует то, как Люксембург отвергает «право наций на самоопределение» как форму метафизики, но ленинское различия между нациями угнетателей и теми, которые страдают от угнетения, было тем не менее существенным как рабочая точка отсчета, по крайней мере за колониальной эпохи. Нынешняя ситуация сложнее. Очевидно, до сих пор угнетенные народы, например курды, палестинцы и тибетцы, но понятия угнетения не является каким-то особенно полезным для формулирования ответа на проблему шотландского или каталонского национального движения; нужна широкая концепция, которая включала бы интересы рабочего класса.

Однако классические марксисты крайне мало могли сказать о том, что на самом деле образует нацию, кроме беглых ссылок на центральную роль общего языка и удобства национально-государственной формы для капиталистического развития. Именно по этой причине многие из самых влиятельных марксистских исследователей национализма обратились к немарксистских мыслителей в поисках теоретического каркаса, особенно в случае ставки Тома Нейрна на веберианца Геллнер. Я не утверждаю, между прочим, что в работе Геллнера имеет ценности — наоборот, ей присуща упорядоченность, которой не хватало ее марксистским эквивалентам. Австромарксисты могут казаться исключением, и, конечно, произведения Отто Бауэра очень изящные, но способом, который, по моему мнению, привлекает перениалистическую или примордиалистическую концепцию национализма (в терминологии Энтони Смита) — любая форма идентичности, которую территориальная группа могла иметь, скажем, в V веке, ретроспективно получает название «нации». Но центральный тезис марксизма, безусловно, заключается в том, что определенные типы идеологии и сознания возможны только в определенные моменты истории. Когда теоретики отвергают эту перспективу, это обычно означает, что они находятся под влиянием идеологии, которую пытаются объяснить, — я думаю, что так было и с Бауэром, и с Нейрна.

Б.Б.: В Вашей книге Вы различаете национальное сознание и национализм. Могли бы Вы объяснить эти два понятия и последствия их разграничения (также относительно понятия идентичности)?

Н.Д .: Нации можно определять объективно или субъективно. Первый способ, который обычно предусматривает перечень факторов вроде языка или территории, конечно, производит впечатление научной строгости. К сожалению, нации имеют тенденцию возникать в группах, где эти факторы отсутствуют, как бы это не было неудобно для социологов и политологов; если Вы скажете швейцарцам, что они не представляют собой нацию, поскольку не имеют общего языка, или курдам, что они не являются нацией из-за отсутствия сопредельной территории, Вы вряд ли убедите какую из этих (в других аспектах очень разных) групп. Фактически, единственное возможное определение нации, не ведет автоматически к аномалиям и исключений, является субъективным: это группа людей, которые чувствуют себя коллективно отличными от других групп, обычно — но не обязательно — через накопленные историко-культурные основания. Основания могут быть различными в разных случаях, но это субъективное ощущение идентификации — единственное, что они имеют общего. Такое ощущение взаимного признания и есть то, что я называю «национальным сознанием», более или менее пассивным проявлением коллективной идентификации внутри социальной группы. Для народа абсолютно возможно (включая, до недавнего времени, большинством современных шотландцев и каталонцев) иметь национальное сознание без превращения в националистов, но националисты не могут не иметь национального сознания.

Национальное сознание — это не то же самое, что национальная идентичность. Идентичности — это ансамбли всех внешних знаков, по которым люди показывают себя и других людей, каким образом они выбрали для их категоризации. Эти признаки можно увидеть через особые способы одеваться, услышать через отдельные способы речи, но чаще всего это просто способы отвечать на обращения определенного типа. Поэтому национальное сознание — это внутреннее состояние, который ищет выражение через направлены наружу знаки идентичности.

Национализм — это более или менее активное участие в политической мобилизации социальной группы, направленной на создание или защиту государства. Как политическая идеология, национализм — любой национализм, то относительно прогрессивный, то абсолютно реакционное — предусматривает два непременные принципы: национальная группа должна иметь собственное государство независимо от социальных последствий; и то, что объединяет национальную группу, важнее то, что разъединяет ее, прежде всего — за классовое разделение. Наконец, возможно требовать национального государства, не выходя из национального сознания или национализма: так очевидно было в случае с шотландским референдумом о независимости 2014 года, когда многие шотландцы агитировали и голосовали за независимое государство скорее с «социальным», чем «национальных» причинам.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

(Spamcheck Enabled)