«Слышали ли вы о том безумце, ясным утром выбежавшем на рыночную площадь и не останавливаясь кричал: «Я ищу Бога! Я ищу Бога… Где Бог? — восклицал он. — Я скажу вам. Мы убили его — вы и я. Все мы — убийцы… Бог умер. Бог остался среди мертвых. И мы убили его… Не было еще деяния величественного; и каждый рожденный после нас благодаря этому деянию будет принадлежать к истории высшей, чем вся история до сих пор».

Фридрих Ницше. Веселая наука

А было уже около шести часов, и сделалась тьма по всей земле до девяти. И омрачилось солнце, и завеса (в храме) разорвалась посередине. Иисус изо всех сил крикнул, говоря: отец! В руки Твои предаю дух Мой. И только сказал это, как в тот же час испустил дух.

Евангелие от Луки 23: 44-46

Всем известно, что Ницше провозгласил: «Бог умер», так же как все знают слова Марии Антуанетты «Пусть едят пирожные» или Хамфри Богарта «Сыграй еще раз, Сэм» (хотя, похоже, никто из них не говорил). Но погодите… если Бог действительно мертв… кто же это его так? Заверили ведь не лохматые леваки-атеисты, а скорее аккуратно подстриженные банкиры. По мнению самого Ницше Бога убили не те, кто в него не верит, а те, кто верит. Его убили безупречно респектабельные вооцерковленные провинциальные буржуа, а не рационалисты, анархисты, воинствующие гуманисты и такие другие нравственные хамы с сомнительной репутацией.

Капиталистическое общество еще нуждается в самолегитимации путем обращения к определенным религиозным и метафизическим ценностям. Проблема в том, что оно само постоянно поднимает и дискредитирует эти ценности своим прагматизмом, рационализмом и секуляризмом. Капитализм по своей сути агностическая, скептическая, разочарованная форма жизни (что бы вам не говорили в Техасе), которая, по словам Маркса, сдирает нимб святости с человеческого существования. Рынок не верит в Бога, он не верит ни во что — или, по крайней мере, ни во что из того, чего нельзя продать, сдать в аренду или протранжирить. Эта нелюбимая нам цивилизация до сих пор нуждается в религиозных и метафизических ценностях, чтобы заполучить для себя немного идеологической легитимности, но — как бы это иронично ни звучало — одновременно ее ежедневная неутомимая деятельность релятивизирует вечное, прагматизирует абсолютное и секуляризирует трансцендентное. Можно утверждать, что капитализм застрял в перформативном противоречии между тем, что он действительно делает, и тем, что он говорит, что делает — между церковью и транснациональной корпорацией, домашним очагом и стриптизом, базой и надстройкой. Суть слов Ницше в том, что эта нагло материалистическая система убила Бога, но на уровне идеологии должен делать вид, что он еще жив, и благочестиво скрывать свои отцеубивческие действия. Она спрятала тело или (еще лучше) подключила его к аппарату искусственного дыхания. На ее лице выражение обманчивой невиновности («Нет, чувак, это не я!»).

Буржуазное общество убило Всемогущего на деле, но до сих пор нуждается в его уважаемой присутствия на словах. По мнению Ницше, такая цивилизация не может избавиться малодушных иллюзии, что ей до сих пор нужна метафизика. У нее нет времени на Бога на практике, но она не может признаться в этом в теории. Если бы только она смогла принять сокрушительную, травматическое благую весть, что ей для собственного существования не нужны метафизические фикции, абсолютные принципы, трансцендентные гарантии или несомненные основания, тогда, как считает Ницше, она ​​стала бы свободной.

Как говорит апостол Павел: можно по-настоящему жить (форма существования, которую он называет благодатью), только освободившись от клятвы закона. Это как алкоголик, завязал. Отказ от костылей кажется немыслимой, а жизнь без них — крайне шатким и жалким, тогда как на самом деле, если избавиться от нее, можно констатировать, что она тебе на самом деле и не была нужна, а жизнь без нее лишь обогатилось.

В то же время, Ницше утверждает, что гуманизм не заполнит пустоты. Все, что делает гуманизм — замена одной ненужной формы трансцендентности (Бог) на другую (Человек). Поэтому смерть Бога сообщает также и о смерти человека. Нельзя заменить один фетиш другим. Вот почему Сверхчеловек означает трансформированное человечество, которое придет с искренним принятием смерти Бога. Это безумное, радостное существование тех, кто способен прославлять жизнь без основ — отчаянная беззаботность духовных аристократов, смельчаков, рискующих жить без гарантий. Сверхчеловек или Метачеловек может вглядываться в бездонную пропасть небытия Бога, не превращаясь в камень. Этот человек (для Ницше это никогда не женщина) является существом в экстазе, что танцует и поет от мысли, что его существование такое же смертное, хрупкое, беспочвенные, произвольное и случайное, как произведение современного искусства.

Единственная проблема: это все выглядит как христианство! Не совсем то, что имел в виду Ницше… Для Нового Завета, как и для Also sprach Zarathustra, единственным хорошим Богом есть мертвый Бог. Для христианства, как и для Ницше, смерть Бога в лице убитого политического преступника, известного как Иисус, означает не замену Бога человечеством, но приход преображенного человечества. Для христианства Бог тоже есть бездной чистого небытия, без сути и почвы, а говорить, что нас сотворено, значит утверждать, что наша жизнь абсолютно несущественна, что мы могли бы и не рождаться. Такое существование — чистый дар и условность, радикальный конец-в-себе, высокий acte gratuite — что сам себя устанавливает, укореняет и удовлетворяет. Как Бог существует без какой-либо цели вне самого себя, так и человеческие существа проживают жизнь лучше, когда они такие же славно бессодержательные, как произведения искусства.

Справедливый социальный строй в этом смысле должно позволить мужчинам и женщинам быть целью-в-себе, а не средствами для власти или прибыли других. Бог, как говорит Фома Аквинский, является властью, что позволяет нам быть автономными. Думать, что вера в Бога дает прочный фундамент под ногами (а не разрушает) — это бред фундаменталистов. Речь идет не о том, что (как у Ницше) люди должны быть сами для себя законом, — в противовес христианскому учению, они должны уважать Божий закон. Для Фомы Аквинского именно следовать Божьему закону значит быть свободным, чтобы быть собой.

Поэтому Ницше и христианство, якобы ожесточенные антагонисты, на самом деле так во многом приходят к согласию, что даже стыдно — по крайней мере для Ницше. Мы не можем быть свободными, пока не избавимся влияния патриархального Никтопапы (Nobodaddy — так называет его Уильям Блейк), известного как Бог. Так утверждает Ницше. Но то же сказано и в Новом Завете. Воспринимать Бога как судью, патриарха и прокурора — это в Писаниях намек на Сатану, то есть на сатанинский образ Бога, который нам покажет, где раки зимуют. А поскольку мы все ярые злобные мазохисты в плену Закона (или того, что Фрейд называет влечением к смерти), именно к этому мы тайком стремимся. Мы бы с радостью растерзали себя, лишь бы получить от этого удовольствие. Эта ужасная смертельная спайка закона и страсти, между прочим, является главным предметом психоанализа. О тех, кто находится в ловушке этого замкнутого круга, где закон и страсть бесконечно подпитывают друг друга, обычно говорят, что они попали в ад. Образ замученного и казненного Иисуса является уничтожением сатанинского образа Бога и приходом Бога как друга, любовника, жертвы, советчика, несправедливо обвиненного и истязаемого товарища. Этот образ заменяет сатанинского Бога человечеством в его триумфе, как это делает рациональный гуманизм, а человечеством в его наиболее уязвимом положении.

И именно этого не может вынести Ницше. Именно здесь, а не в вопросе смерти Бога, он решительно расходится с Евангелием. Ведь для него слабость, страдания и смертность является частью отвратительного и болезненного заговора, имеющего целью снизить благородных и жизнеутверждающих. Он забывает, что Иисус ни разу не советовал больным и несчастным смириться со своим страданием. Наоборот, он рассматривает муки как зло и имеет четкое намерение их уничтожить. Ницше также забывает, что ни одна власть, которая не солидаризируется с человеческой телесностью и уязвимостью, никогда не будет достаточно длительной и эффективной. Ведь именно таков один из уроков трагедии — формы искусства, так захватывала самого Ницше, пусть и по другим причинам.

Таким образом, в конце Ницше оказывается менее революционным, чем Новый Завет. Как безумный владелец фитнес-клуба, он поклоняется силе и мужеству, а поражение воспринимает как нечто болезненное и позорное. Как те американцы, которые пренебрегают лузеров, он не видит, что важно поражение, а не успех. Не видит, что Иисус — это болезненная пародия на Спасителя, с человеческой точки зрения его миссия является позорным и страшным провалом, что образ распятого Мессии был ужасным скандалом для набожных евреев его времен. В конце концов, Ницше отрекается от глубокого открытия трагедии: что — как сказал Уильям Батлер Йейтс — «не может уцелеть то, чего не раздаешь».

Перевела Анастасия Рябчук