Новости Запорожья и в Украине

17 Август 2016

Комментарии

0
 Август 17, 2016
 0

Какое будущее ждет национализм в мире, может вскоре остаться без гегемона впервые за последние пятьсот лет? Или отступит национализм и станет ли он в значительной степени символическим явлением, по мере того как государства и их граждане будут вынуждены подчиняться требованиям мировых рынков? Или мир, в котором действует множество центров силы, усилит государственные элиты и классы, организованные по национальному признаку?

Ответы на эти вопросы зависят от нашего понимания взаимосвязи между национализмом и государственной властью. Национализм является произведением государств, который также способен стать основой для противодействия и уравновешивания интересов государственных должностных лиц и политических курсов, которые они проводят. Поэтому национализм — это не одна-единственная идеология, которую можно объяснить с точки зрения логики капитализма, «мировой культуры» (Meyer, 1997) или образования государства. Вместо этого класса и элиты формулируют и пытаются реализовать националистические проекты, которые конкурируют между собой и отчасти совпадают, которые меняются с течением времени и в зависимости от полет, занимающих различные позиции в мировой капиталистической системе *1.

Националистические проекты оказывали силы и возможности — или их ограничивали — при условии, что они направляли желание и возможности своих сторонников. Некоторые националистические движения в течение последних двух веков разрабатывали передовые проекты, стремились противодействовать капитализма, империализма и другим фундаментальным основам неравенства. Как только мы сможем определить, когда и почему некоторые из этих проектов бывали эффективными, мы сможем лучше определить и условия, при которых национализм может усилиться или ослабнуть в многополярном мире, в настоящее время формируется. Мы также получим основу для анализа того, как экологическая катастрофа и капиталистический кризис могут повлиять на национализм в будущем.

Что было первым — нация или государство?

Национализм — идея, порождает различные проекты. Хобсбаум, опираясь на Геллнера, дает лучшее определение этой идеи как «принципа, который гласит, что политическая и национальная единица должны совпадать [и], что политический долг … перед государством, которая охватывает и представляет … нацию, превышает все другие общественные обязательства, а в крайних случаях (например, войны) и все другие обязательства любого рода (Хобсбаум 1998: 18-19).

Гобсбаум и практически каждый исследователь этого предмета соглашаются, что национализм основан на ложном утверждении о нации как древнее и бессмертное образования. На самом деле нации являются изобретениями националистов. Дэвид Белл пишет:

«Национализм — это политическая программа, имеющая целью не просто прославлять, защищать или укреплять нацию, но и активно ее строить, предоставляя ее человеческой сырье принципиально новой формы. Еще задолго до нынешней моды … трактовать все социальные и культурные явления как конструкты националисты вполне сознательно рассматривали свои нации именно таким образом. В национализме есть что-то неотвратимо парадоксальное в этом плане. Он выдвигает политические требования, принимающих существования нации как вполне само собой разумеющееся, но предлагает программы, которые рассматривают нацию как-то еще не достроен» (Bell 2001: 3-5).

Так какие группы населения и какие территории относятся к нации? Или уже имеющиеся национальные группы формируют государства и создают политическую единицу, соответствует древним территориям, на которые они претендовали, а же чиновники выращивают национализм с целью воспитать лояльность своих государств? Иначе говоря, было сначала изобретено нацию — а возникновение нации является следствием образования государств? Иммануил Валлерстайн дает четкую и однозначный ответ на эти вопросы, опираясь на множество исторических свидетельств: «почти в каждом случае государственность предшествует нации, а не наоборот, несмотря на широко распространенный миф, что утверждает обратное. Националистические движения… возникли в уже созданных административных границах (Валлерстайн 2004: 96)».

На наиболее фундаментальном уровне — территории, которые националисты рассматривают как принадлежащие их нациям, почти всегда совпадают с границами уже имеющихся королевств или колоний, или же они были меньше полития, которые националисты стремились объединить в рамках единого национального государства (например, успешно в случае с Италией, отчасти успешно для немцев, и до сих пор безуспешно в случае пан-арабской страны). Даже усилия, направленные на развал уже признанных государств, почти всегда совпадают с имеющимися административными границами.

Бенедикт Андерсон (2001) утверждает, что нации являются «Воображаемые сообщества», соединенными общей письменной речью. Андерсон считает, что национальные языки порождено с помощью «печатного капитализма». Однако языка, которые коммерческие типографии выбирали для издательства, были «административными местными диалектами», которыми короли и их должностные лица уже привыкли общаться с местными элитами, не обладавшие латинском языке, или же, в последующих веках, это были европейские языки, колониальные администраторы использовали для общения с местными жителями, вовлеченными в колониальных режимов 2. Сфера распространения этих письменных языков определялась пределами королевства или колоний. Большинство подданных самом деле были неграмотными, поэтому так и не подвергшихся воздействию печатного капитализма и письменных диалектов в процессе того, как европейские государства укрепляли свои границы и расширяли возможности присваивать ресурсы своих подданных в семнадцатом и восемнадцатом веках, а также покоренных народов на протяжении современной колониальной эпохи. Только в девятнадцатом веке большие массы граждан действительно становятся частью воображаемых сообществ, связанных между собой общим языком и актуальными новостями, которыми они делились в газетах, периодическими изданиями и романами. Государства не были пассивными наблюдателями этого процесса. Государства скорее производили и предоставляли большую часть новостей, заполонивших продукты печатного капитализма, а также отобранных «национальных литератур», которые они приказывали преподавать в школах. Прежде всего государства использовали школы, чтобы сделать граждан способными грамотно пользоваться своими национальными языками, ставя другие диалекты на грань исчезновения.

Подвергнуты становились гражданами и начинали полностью идентифицировать себя как членов национальных государств главным образом через военную службу. Для большинства европейцев первый значимый общения с правительственными чиновниками за пределами своей местности происходило, когда их забирали на военную службу. В дополнение к изучению военного дела, рекруты и новобранцы учились национального языка, которая стала рабочим языком вооруженных сил, а также часто получали уроки гражданского образования и истории, которой они служили.
Всеобщая воинская повинность, как и национализм, является недавним явлением в истории человечества. К концу восемнадцатого века вооруженные формирования состояли из платных наемников (многие из них в течение своей карьеры воевали в составе различных армий), солдат, были отданы определенным аристократам и считали, что сражаются за своего покровителя, а не за государство, и ополченцев, которые не хотели оставлять родные места и становились на защиту. Благодаря военной повинности государства впервые смогли, призывая на военную службу вооруженных людей, преодолеть ограниченность своих финансовых возможностей — и одновременно обойтись без опоры на местные элиты. Это радикальное новшество, имело такой дестабилизирующий влияние на действующую власть и привилегии элит, стало впервые возможным только в революционных политиках, начиная с Соединенных Штатов и Франции, где старые элиты были фатально ослаблены и революционные лидеры, которые сами находились в смертельной опасности из контрреволюционеров, рассматривали призыв как мощное средство вызвать лояльность, давая массам заинтересованность в выживании государства, делая их гражданами с индивидуальными и единственными политическими правами, а также военным долгом.

Служба в национальной армии сводит вместе людей из разных мест страны, создавая интенсивные чувства принадлежности к коллективу, «глубокого и солидарного братства», о котором пишет Андерсон (Андерсон 2001: 24), что выходит за рамки семейных, профессиональных групп, религиозных общин и местных сообществ, которые были пределами многих человеческих чувств солидарности до американской и французской революций.

«Призыв граждан на военную службу… помог консолидировать режим, способный к политической мобилизации масс…, делая всех граждан формально равными…, интегрируя их и их состояние в единую политику…, политизируя их и их отношения — между собой и по отношению к государству» (Kestnbaum 2002 131).

Лахман Ричард

*1. Андерсон, Бенедикт. 2001. Воображаемые сообщества: рассуждения о происхождении и распространении национализма. Киев: Критика.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

(Spamcheck Enabled)