Новости Запорожья и в Украине

6 Сентябрь 2016

Комментарии

0
 Сентябрь 6, 2016
 0
Категория Публикации

Да, я знаю, что Украина большая и разная. Но для меня она маленькая, даже крошечная. Площадью — не более десятка квадратных километров (это если с полями, лесами и кладбищем). С населением в двести-триста душ.

С часовней на въезде и покосившимся железным столбом в который несколько раз врезался грузовик с сеном, но так почему-то и не повалил. На столбе прикреплена заржавелая табличка с названием, которое я здесь не разглашаю, чтобы оставаться свободным в своих суждениях и никого особенно не обидеть.

Это моя Украина — глухое галицкое село, в котором я до сих пор держу свои корни закопанным в алюминиевом ведре во дворе полуразрушенного дома. Еще когда-нибудь намерена вернуться.

Там я стала собой и по умолчанию — украинкой. Все, что я знаю об Украине и как ее чувствую, что в Украине люблю и чего стыжусь, — у меня оттуда.

selo

Во-первых, понимание красоты и красивого. Взрослой я много где побывала и видела удивительные пейзажи, горные, морские, пустынные, видела заснеженные альпийские луга с высоты птичьего полета и косяки полосатых перламутровых рыб в водных трущобах Адриатики, видела тайгу и степь, обожаю осенью Балтику и зимнюю Венецию.

Но ничего в этой эстетической иерархии не может потягаться с ленивыми холмами, на которых мы пасли скот, а также лесами, устланные бело-фиолетовым ковром первоцветов весной или козарями и голубинками — летом.

selo-1

Нет ничего более родного, чем пахучие луга с кое-где вылезшими головешками шампиньонов, по терновой чаще, земляничные поляны или даже просто в наш город, в котором, если пойдешь налево — огурцы, лук, вишни, направо — яблоки, картофель, кукуруза.

Красивое не должно быть родным, но родное всегда красивое. Любящий глаз, глядя, обходит вкрапления безобразного.

Например, китайские синтетические свитера поверх вышиванок на Пасху. Кучи пластикового мусора, который местные привыкли сносить в овраги и где они с годами покрылось травой, стал почти невидимым, только хрустит, когда по нему идешь. Руины колхозных конюшен, разобранных по кирпичу заботливыми хозяевами и хозяйками.

selo-2Вообще, склонность к мелкой вороватости, особенно, когда со стороны выглядит, будто ничье. А также склонность посплетничать (ничего не могу с собой поделать, сама иногда грешу с друзьями, которых давно не видела), оговаривать за глаза, задираться с соседями за границу и следить, чтобы каждый последующий год отхапать себе очередные несколько сантиметров совместной тропы.

Независимость пришла в мою крошечную Украины с опозданием. Или кто-то в селе вообще радовался и праздновал по этому случаю, я не знаю, впрочем, возможно, я просто не заметила, потому что была слишком мала.

Старшие бабы и деды поделили историю на удобные «при»: «при Австрии», «при Польше», «немцах», «при советах». Теперь к этому списку добавился следующий пункт — «при Украине», который иногда употреблялся в контексте очень далеком от положительного.

Высшее руководство украинского государства заменило враждебное советское руководство, став почти таким же врагом, который забрел между этими благословенными холмами, чтобы дальше обманывать и грабить.

selo-3Его, соответственно, тоже надо было по-мелкому обманывать: покупать инвалидность (даже если абсолютно здоровый), производить нечестные субсидии, придумывать хитроумные способы закручивать газовый счетчик обратно, воровать электроэнергию непосредственно от трансформатора через который гнались коровы на пастбище. Там дяди, играя с нами, детьми, в карты, сетовали на государство и бросали сердитые взгляды в сторону колхоза, который сами же и разобрали, — окна добивали подростки после школы.

«Сильную руку надо на это капарство», — говорили мужики, очевидно, имея в виду ту сильную руку, которая пришла и всех перестреляла, извиняюсь, навела порядок.

Критикуя достижения независимой Украины, дяди странным образом забывали века освободительной борьбы и своих односельчан, которые в этой борьбе погибли. Нарекания и полное обесценивание (вплоть до «при советах — и то было лучше») чередовались с сентиментальными приступами упоминание, кто, где, когда и как противостоял режиму.

selo-4У каждого наготове была своя собственная история, а также одна общая: где в середине пятидесятых собрались всем селом на годовщину Шевченко, чтобы попеть песен. Но сказано было не петь. Но спели все равно. Трех арестовали и вскоре с семьями выслали распахивать сибирскую целину. Мой дед притворился сумасшедшим и его пронесло.

После того, что бы ни случилось, он каждый Святой вечер начинал колядования партизанской вариацией «Бога предвечного» : «Брат за брата, сестра за сестру, цепи надевают, по Сибири умирают, за Украину».

На этих словах ему всегда, какое бы ни царило настроение за столом, на глаза накатывались слезы, а бабка, что было на нее совсем не похоже, умилялась и наливала колядником бонусные сто граммов. И сразу после этого незаметно прятала бутылку под штандарамы.

Штандары — это такая ниша под печью, мини-пивная, прикрытая занавесочкой. Здесь при независимости баба держала компоты и овощные закрутки, а до нее — соседей или случайных заблуд, которых на свободе ждала верная смерть. Штандары пахли землей и отчаянием. Их завалили вместе с печью, когда село газифицировали, уже в двухтысячных.

А до этого, в конце девяностых, я читала на окрашенной в голубенький цвет печи единственное на то время «Избранное» Лины Костенко и «Окна в внепространство» Василия Стуса. Помню свое состояние поэтического дурмана, эстетического возбуждения (или такой бывает?) вот «Еще шаг, Сизиф, не жди аплодисментов, для зрителей здесь сцена слишком крута», от короткого Стуса «Еще до жатвы не дожил, зеленый-ржи не жал, и не долюбил, и не жил, и не жаль».

Помню свое внутреннее молчание, задержку мыслительного дыхания, жаль, злость, несправедливость, абсолютное совершенство формы. Впервые я переживала катарсис от текстов школьной программы. Это тоже произошло там, в моей маленькой Украине.

Старшие женщины семьи в это время лепили вареники, а мужчины спали, кто косил, кто рубил дрова. Я никогда не видела, чтобы эти роли менялись. Мужчины не лепили вареники, женщины никогда не…

Но стоп: тамошние женщины и спали, и косили, и рубили дрова не хуже своих половинок. Все они были загорелые и сильные физически. Носили белые платки в будни, а в воскресенье в церковь — цветастые с люрексом, которые назывались «американскими», так как их присылали в бандерольке только найденные американские родственники.

Женщины крайне редко проявляли нежные чувства, зато часто ссорились. Несколько на село слыли суперсварливыми, которых было «не дай бог зацепить». Им давали прозвища главных героинь первых по независимости латиноамериканских сериалов, например, — Дона Бейжа или Дикая Роза.

Мужчины взамен преимущественно или играли благодушного дурачка, или же себе становились брюзгами, даже хамят. Их любимые словечки — «жопа» и «дерьмо», которые, кстати, не найти ни в одном толковом словаре украинского языка. Неужели и людей, которые всю жизнь этими словами пользовались, тоже не было?

Помню, у нас была игра: прятаться за дверью и слушать разговоры старших, чтобы вволю насладиться запретным плодом украинской лексикографии, параллельной вербальной реальностью.

Чем больше лет имел человек, тем больше и раскованнее он ругался, символизируя собой нижний, торгово-сатирический ярус традиционного украинского вертепа.

Но был и верхней его ярус, приподнятое, торжественно мистерийное, как вот ласточки. Дожив до тридцати трех, я вдруг осознаю, что никогда и нигде больше не видела этих птиц, кроме как там.

В конюшне над хребтами истомленных коров они вили гнезда из хвороста, известняка и глины, чтобы откладывать туда мягкие яички, похожие на первые за годы независимости подушечки жевательной резинки с апельсиновым вкусом.

Раздвоенные ласточкины хвосты, будто жала змеи, торчащие из гнезда во время кормления малышей или выстраивались на окружающих проводам электропередач во время вечернего отдыха.

Улетая в теплые края, ласточки устраивали над нашим двором показательное выступление небесных пируэтов. Я лежала на спине под крыльцом в выгоревшей беспощадным августовским солнцем траве и наблюдала за действом.

— Смотришь в небо? — Спросила бабушка, неожиданно склонившись надо мной и ворвавшись в поле моей периферийной оптики. Тот момент я пообещала себе запомнить навсегда: на Крайчик голубого неба бабчина голова у белой косынке (были будни), ее не привыкший к нежностям беззубый рот едва улыбается, а черная иссеченная ладонь касается моих волос, чтобы нелепо погладить.

Уже тогда я понимала, что это ощущение полноты мира, единства земли и культуры, корни и памяти скоро исчезнет, как только я закрою глаза, как пустынный мираж, только закроются глаза моей бабушки, и нам — моим родителям и мне, тем, что добровольно оставили гнездо, придется потерять малую Украину и учиться уживаться с большой, такой разной и порой такой чужой.

И только обрывками спасательные воспоминания из верхнего и нижнего ярусов моего украинского вертепа.

В Поливальный понедельник мужчины соревновались между собой, кто встанет раньше и успеет первым вылить ведро колодезной воды соседу в постель.

На Ивана женщины бродили прилегающими полями до восхода солнца, чтобы нарвать целебных трав центурии, зверобоя, тмина и пижмы — детворе говорили, что ищут цвет папоротника.

Как же детвора обыскивала ночам еврейские дома, со времен войны преобразованные то на пожарную станцию, то на детский сад, в надежде когда-нибудь отыскать в деревянных сводах золотые сокровища. Иногда кто-то что-то находил, но о евреях никто не говорил, что их никогда на этой земле не было.

Как ежи пили молоко из кошачьих блюдечек, а коты вылизывали сметану из наших тарелок.

Как говорили: «Молчи язычок, будешь есть кашку», «Мудрое теленок две мамки сосет». Выжить и иметь что есть здесь все еще считалось главным приоритетом.

А то в конце перестройки в местный магазин завезли остатки такого приторно-сладкого драже, его невозможно было есть. Раскупили и нагнали самогона всем селом. Мои положили драгоценный бутыль в алюминиевое ведро, ведро же закопали во дворе, но со временем забыли, где именно. Когда припекало, дед перекапывал двор вдоль и поперек, но так бутыли и не нашел.

Сколько раз я уже писала об этом и, наверное, напишу снова. Потому не отпускает, водит по кругу. Все, что я знаю об Украине, у меня оттуда.

Таня Малярчук, писательница

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

(Spamcheck Enabled)