Прошло десять лет, как закончился жизненный путь выдающегося писателя, философа и ученого мирового значения Станислава Лема (12 сентября 1921 — 27 марта 2006), чьи произведения были переведены на десятки языков и вышли общим тиражом более 45 миллионов книг. О нем написано немало статей и книг, литературоведы и философы до сих пор возвращаются к творчеству писателя, отмечая его научные предвидения. В многочисленных интервью Станислава Лема, рассеянных за много лет по всему миру, можно найти различные интересные мысли и суждения о людях, окружающий и планетарный мир, предсказания и прогнозы.

Особое место в наследии писателя занимают его воспоминания о детских и юношеских годах, проведенных им в родном городе, где он появился на свет в 1921 году. Хотя известно, что Лем никогда не приезжал во Львов, с тех пор как покинул его вместе с родителями в 1946 году. Но он неоднократно подчеркивал: «Я львовянин и до смерти останусь львовянином. Ничего изменить нельзя, люди и народы то ни шкафы, которые передвигают из угла в угол».

О своей львовской жизни Лем откровенно с искренними эмоциями рассказал в книге «Высокий Замок», написанной еще в начале 60-х годов прошлого века, которую только несколько лет назад хорошо перевела на украинский Лариса Андриевская.

Поэтому буду ссылаться на страницы из этой книги, а предлагаю читать и другие слова Станислава Лема, собранные из разных изданий, касающихся преимущественно львовской жизни, но не только. Кое-что для многих вполне неизвестно. Слово — Станиславу Лему.

«Мой отец получил медицинскую специальность отоларинголога и был ассистентом известного профессора Юраша в отделе Медицинского Университета. Ту медицину он изучал лет десять, потому что его занимали и другие дела: писал и печатал стихи и прозу. В ящике стола было полно вырезок из газет с его произведениями. Имел свои фобии, например запрещал мне ездить на велосипеде, потому что это парню нездорово. Не хотел меня отпускать в путешествия. Поэтому к войне я не был ни в одном другом крупном городе за Львовом. Может поэтому я так привязан ко Львову. Но я никогда не хотел посетить послевоенный Львов. И уже не раз объяснял почему. У меня нет никаких антиукраинских мыслей. Когда издательство «Каменщик» обратилось с просьбой напечатать одну из моих книг, но без денег, потому что не имели то денег, я согласился. Потому что считаю, как и редактор Гедройц, что Украину нужно поддерживать, потому что ее независимость является одним из гарантов нашей независимости.

Я ходил в государственную гимназию (теперь школа №8 на Подвальной), и со мной в классе учились также украинцы и евреи. Мы изучали украинский, который нам преподавал профессор Турчин, поэтому я знаю его неплохо. Помню такую шутку о четырех периодах украинской литературы «Первый был, но погиб, второй не было, третий — то Тарас Шевченко и Иван Франко, а четвертый будет». Украинцев было процентов двадцать, а за партой со мной сидел Мисько Волк.

Я знал, что мой профессор математики Мирон Зарицкий является украинцем, отцом девушки, которая принимала участие в убийстве министра Перацкого и был осужден на семь лет. Но этот факт никакой сенсации у нас не вызвал.

Начало первой советской оккупации запомнился больше тем, что в нашу квартиру вселился энкаведист Смирнов. Когда он вечером надевал мундир и пас с кобурой, мы знали, что готовятся аресты и бежали предупредить знакомых, чтобы прятались. Нам он никакого вреда не сделал. Когда советы бежали перед немцем, его комната была полна тетрадей, в которые он записывал свои стихи.

Учиться я хотел в Политехнике и даже ходил к репетитору по геометрии. Вступительные экзамены сдал хорошо, но из-за «буржуазного происхождения» отца меня не приняли. Тогда отец через свои медицинские связи «всунул» меня на медицину. Альтернативы не было — могли забрать в Красную армию.

У нас было к советам немного гадкого чувства превосходства. Говорили, что поезда из России во Львов едут быстро: «Спичка-махорка, спички — махорка», а возвращаются медленно: «кожа-мануфактура, кожа — мануфактура». Приехал у нам из Москвы преподавать нам физиологию профессор Воробьев. У бедняги не было часов и он приносил с собой на лекции будильник, чтобы ориентироваться, когда начинать, когда заканчивать. Рассказывал, что является учеником Павлова, но портки были такие протертые, что было видно нижнее белье. Обучение имело иногда юмористический аспект. Когда сдавал экзамен по марксизму-ленинизму, сказал преподавателю, что Карла Маркса я читал в оригинале и только в оригинале могу представлять его мысли. Что-то я там нагло говорил, но не переживал, зная, что экзаменатор немецкой не понимает.

Во время немецкой оккупации работал механиком и сварщиком в немецкой фирме и назывался тогда Ян Донабидович, который имел, кажется, армянское происхождение. Во время боев за Львов мы все находились в пивной. И захотелось мне выпить холодного борща, который стоял в кастрюле на кухне. У меня была фарфоровая чашка с ушком. Когда зачерпнул им борщ, вдруг вокруг побелело и послышался такой шум взрыва, что я едва не оглох. От чашки осталось только ушко на пальцах, а на плечах застряла оконная рама, а с лица текла кровь. Аппетит на борщ пропал сразу…

Многие дома до войны принадлежали евреям и люди говорили, что хозяева в своих подвалах замуровали сокровища — золото, драгоценности. Не один день после ухода немцев везде было слышно стук-стук как на Клондайке — люди целыми днями искали в пивной. Не слышал, чтобы что-то нашли.

Мы выехали с родителями из Львова едва не последним эшелоном, все ожидали, что, может, союзники поменяют решения о Львове. Поехали в Краков, где я решил закончить медицинское обучение. Вдруг нам объявили, что все выпускники 1948 идут в армию. Я решил — нет, не пойду. И не пошел сдавать последний экзамен, диплома того года не получил.

В том году любил читать отчеты о выступлениях Лысенко, «громил» буржуазную науку генетику, собирал газетные вырезки. Тот лысенкизм был настоящей «бздурой» (бессмыслицей). Помню визит во Львов правой руки Лысенко некоего Глущенко, который показывал нам помидор величиной с футбольный мяч, что вызвало настоящее удивление. И когда кто-то захотел потрогать, то услышал, что этот образец является из воска, а оригинал находится в Москве. На это кто-то из публики тихо сказал, что видел, как из шляпы вытягивают за уши белого кролика, хотя все знают, что кролики в шляпе не рождаются».